[EN] Mari, Mari Person, or Cheremis — An Important Rejection of a Colonial Ethnonym
В истории многих народов есть страницы, связанные не только с завоеваниями и союзами, но и с тем, как их называли соседи. Для марийского народа таким камнем преткновения стало слово «черемис». Сегодня оно считается устаревшим и некорректным, а многие представители нации воспринимают его как личное оскорбление. Причины этого лежат глубже простой лингвистики — они затрагивают вопросы достоинства, исторической памяти и права на самоопределение.
Изначально экзоним (внешнее название) «черемисы», пришедший в русский язык из тюркских языков (тат. чирмеш, чув. çармăс), мог иметь нейтральный или описательный характер. По одной из наиболее вероятных научных гипотез, он восходит к тюркскому корню čer- — «сражаться, воевать». Так оседлые соседи могли называть воинственное лесное население, жившее на границе степи.
Однако со временем контекст изменился. В советское время это древнее книжное слово прочно перекочевало в разряд уничижительных прозвищ. Оно утратило связь с конкретным этносом и превратилось в бытовое ругательство. Как вспоминают носители языка, «черемисин — это не обязательно был мариец, это мог быть любой человек-редиска». Использование настоящего этнонима для обозначения любого неприятного человека неизбежно вызывает глубокую обиду у самого народа. Любой ярлык, ставший синонимом слова «дикий» или «глупый», воспринимается как проявление высокомерия.
Второй важный аспект — вытеснение подлинного самоназвания. Сами себя этот народ всегда называл мари (или марий, во множественном числе — марийцы). Это имя переводится как «человек» или «муж» и отражает глубинную идентичность.
Официальная точка была поставлена еще в 1917 году на первом Всероссийском съезде мари, когда делегаты приняли решение отказаться от чуждого наименования в пользу собственного. Смена названия с Вотской губернии на Удмуртскую по отношению к соседям прошла схожим путем — возвращение к истокам является естественным процессом деколонизации сознания. Для представителей нации принципиально важно называться собственным именем, которое они сами выбрали для себя, а не ярлыком, данным им извне сотни лет назад. Утрата самоназвания равносильна потере части культурного суверенитета.
Исторически термин закрепился в русском языке в период расширения Московского государства. В документах XVI–XVII веков «черемисы» часто фигурировали в контексте военных столкновений, ясачного (налогового) учета и миссионерской деятельности. В глазах государственных приказов это было население пограничья — «люди иные», которых нужно описать, обложить данью и привести к покорности. Этот административный шлейф надолго окрасил слово в холодные тона отчуждения.
Важно разделять два понятия: историческую этимологию и современную социальную коннотацию. Наука может изучать происхождение термина, находить в нем следы древних соционимов или обозначение податного населения Волжской Булгарии, но живой язык живет по своим законам. Обиду вызывает не то, как слово звучало пятьсот лет назад, а то, какой смысл в него вкладывали вчера и сегодня за порогом дома.
Ситуация аналогична тому, почему удмурты обижаются на слово «вотяки». Это глобальный процесс: народы мира всё чаще требуют отказа от колонизаторских названий в пользу своих исторических самоназваний, возвращая себе право голоса.
Сегодня единственно корректным и уважительным является использование слов «мари» и «марийцы». Термин «черемис» допустим исключительно в строго научном, историческом контексте — например, при цитировании архивных документов, изучении летописей или этнографических записок путешественников XVII века. Во всех остальных случаях выбор одного короткого слова определяет позицию говорящего: либо уважение к древней культуре с её поэтичными молитвами и яркими нарядами, либо пренебрежение, унаследованное из лексикона прошлого.
Автор: Черемис
Mari, Mari Person, or Cheremis — An Important Rejection of a Colonial Ethnonym
In the history of many peoples, there are chapters connected not only with conquests and alliances, but also with the names given to them by their neighbours. For the Mari people, the word “Cheremis” has become such a point of contention. Today, it is considered outdated and inappropriate, and many members of the nation perceive it as a personal insult. The reasons go deeper than simple linguistics — they touch upon questions of dignity, historical memory, and the right to self-determination.
Originally, the exonym (an external name) “Cheremis”, which entered the Russian language from Turkic languages (Tatar chirmeš, Chuvash çarmăs), may have had a neutral or descriptive character. According to one of the most likely scholarly hypotheses, it derives from the Turkic root čer- — “to fight, to wage war”. Thus, settled neighbours may have used the term to describe a warlike forest population living on the frontier of the steppe.
Over time, however, the context changed. During the Soviet period, this ancient literary term firmly shifted into the category of derogatory nicknames. It lost its connection with a specific ethnic group and became a colloquial insult. As speakers of the language recall, “cheremisin did not necessarily mean a Mari person; it could refer to any unpleasant person, a real jerk.” Using an actual ethnonym to refer to any unpleasant person inevitably causes deep offence to the people themselves. Any label that has become synonymous with “savage” or “stupid” is perceived as an expression of arrogance.
The second important aspect is the displacement of the authentic endonym. The people themselves have traditionally called themselves Mari (or Marij; in the plural, Mari). The name is interpreted as meaning “person” or “man” and reflects a profound sense of identity.
An official turning point came as early as 1917, at the First All-Russian Congress of the Mari, when delegates decided to abandon the foreign designation in favour of their own name. A similar process took place in relation to the Udmurts, when the name of Vyatka Governorate was replaced by the Udmurt designation: a return to one’s roots is a natural process of decolonising consciousness. For members of a nation, it is fundamentally important to be called by the name they have chosen for themselves, rather than by a label imposed from outside hundreds of years ago. The loss of an endonym is tantamount to the loss of part of a people’s cultural sovereignty.
Historically, the term became established in the Russian language during the period of the expansion of the Muscovite state. In documents from the 16th and 17th centuries, the “Cheremis” frequently appeared in the context of military conflicts, yasak (tribute) taxation records, and missionary activity. In the eyes of state administrative authorities, they were a population of the frontier — “other people” who had to be described, taxed, and brought into submission. This administrative legacy coloured the word with a lasting sense of alienation.
It is important to distinguish between two concepts: historical etymology and modern social connotation. Scholarship may study the origins of a term, identify traces of ancient social designations in it, or associate it with tax-paying populations of Volga Bulgaria, but living language follows its own laws. What causes offence is not how the word sounded five hundred years ago, but the meaning attached to it yesterday and today outside the community itself.
The situation is comparable to the reason why Udmurts object to the word “Votyaks”. This is part of a global process: peoples around the world are increasingly calling for the abandonment of colonial names in favour of their historical endonyms, reclaiming their right to define themselves.
Today, the only appropriate and respectful terms are “Mari” and “Mari people”. The term “Cheremis” is acceptable exclusively in a strictly academic or historical context — for example, when quoting archival documents, studying chronicles, or examining ethnographic accounts written by 17th-century travellers. In all other circumstances, the choice of this single short word reveals the speaker’s attitude: either respect for an ancient culture, with its poetic prayers and distinctive traditional clothing, or contempt inherited from the vocabulary of the past.
Author: Cheremis
Об авторе
